inwater

цвет защитный

В апреле никогда ничего, кроме света и пыли, и время ветром сносит назад. Как diabolus absconditus был бы всюду распылён, а deus absconditus тут же изобличал его в косопадающих лучах.
Мухи воскресали, и воскресли, и снова в случайных положениях брошены в сор. Чётные нечётные нарциссы давно приняли нарциссические позы, и по всей чёрно-зелёной земле с эталонными пробелами расставлены загадочные кочки.

Отселённые души взлетают в полиэтиленовой перчатке — как призрачная рука переносила бы воздушный поцелуй. Только и дел осталось на земле: обойти беглый платок, переступить ядовитый плевок. Остальное впустую, раз дьявол существует вне человека, но всё же внутри и невидимо действует.

Бестелесное с его медийной тенью, umbra mortis с архетипическими крылами, змеевидные положения кривой, вид тряпочки с рубезочками — всё уже слегка вчерашний мем и перекрыто тенью цветущих садов.
inwater

цвет телесный

Никто не смотрел, как солнечные часы где-попало несусветной стрелкой наводили неопределённое время. Стучите, и отверзется, и время социальное наконец-то сравнялось со временем, которое не в счёт: без ничего входящего, hortus conclusus.
Где дом и сад — в основном собственная нераспадаемая сердцевина, и к ней её чернокнижки, страницы-остраницы, полуклейкие листки, семицветные лепестки. Ещё лигатуры и ремедии, и сколько-то оранжеватых купюр. Ну да, деньги давно не грязная бумага, а добро бесплотное, как электричество или чувство.

Только что казалось, что мир тварный неглубокий, как нарисованный карман, а в мире товарном донышки всё более вогнутые. Немного жаль всего бывшего, складного, гладкого, лёгкого, текел, фарес; всего дутого мрамора и всего миллениально-розового.

Если этот чудобред представить божьим промыслом — виден волшебный упадок вавилонской башни из covid-friendly стали, стекла и земляной смолы. Если этот цирк представить игрой рептилоидов — видно душераздирающее кораблекрушение в инфантильно-розовом море.
Как будто одно с другим не заодно. Как будто чёрные пятна в окрасе не согласованы с белыми. Как будто Михаэлева всевышняя сдоба не оттенена Самаэлевым горелым дном. Как будто беспрецедентной глубины можно достичь без демиурговой драматургии, не положив свой тмузакров.