in mew xork

всё, что известно вечером об октябрьском дожде, если такой дали -- слабые шорохи на краю балкона и дух мяса в пепле, витающий из жилья в жильё. каждый раз интересно узнать, чем кормили марио на планете новогодних ёлок в департаменте трендов пижамных штанов* -- оцинкованное железо добывают в патоке черной, в брокколи, крови, варёных моллюсках, шоколаде, потрохах и какао-порошке.
если увидишь свой локон горящий синим газовым пламенем, мигом придёт дух неопалимого поросёнка. горение происходило на перекладине моих любимых качелей, но тогда я думала, что душа только в кошках и только их подзывают именами -- mon petit cochonnet ili kak-to tak.

всякая луковица силами природы расчерчена для разрезания, из крон валятся пиксели красные или жёлтые; прочее тем мрачнее, чем ярче в небе противозаконное солнце.
время проходит бережно, места за цирком радуга снова выглядят зловещими, как братская могила, как бывает во всякий сезон, который нужно провести.
сны серийно изображают путешествие души без единого уголка для страданий, самое страшное там: подмена красивых наших тарелок -- лфз тру сикстиз, фарфор гдр -- нарядными и посторонними. просыпаюсь я давно на кромке мясорубки, и если она ещё не запущена, то есть время развить воображение. с каждым днём яснее, что не дождаться голубых вертолётов и братьев лебединых; между наилучшим и наихудшим, что я могу к себе приложить -- тоненькая граница, словами и документами выразимая; тут тебе massacre, тут райское гнездо.
если забуду, мне напомнят: всё дым и всё пиксель, да и дыма то нет. как верно отметил лучший мужчина на свете, пятиэтажные жилмассивы -- необъяснимый дар советскому сжатому человеку, кто и триста лет не передох бы без индивидуальных кухонь и ванных. давильная машина вдруг выбрасывает ленты и леденцы, даром что нету никакой теодицеи и мир устроен запросто.

хорошо, что города всего-лишь прорублены в лесах и лес когда-то возьмёт обратно; что в книге можно пролистать сколько не нравится без всякой вины перед автором, зато в низшем тексте слова могут образовать ценность, как части природы под действием случайного и коррозийного.
призрак ацетона в горле, хотя и дыма то никакого нет, в голове большей частью нераспутанные вины одновременно с планом лисьей шапки и закругления пол пальто. вдоль причала холодный ветер, дух заключительной дезинфекции и яблочки катаются. есть одно только разделение. а может быть, и разделения-то никакого нет. что бы ни случалось, меня хватает только на идиотское хихиканье.

несколько дней подряд октябрь бывает изображён как апрель, затем октябрь изображён как провал; откуда ни взгляни, жалеть себя всегда и смехотворно и недостойно человека или девицы.
у девиц бесполезная тайна периодической трансформации, мир несколько дней подряд выглядит перезаточенным: всюду прорези для страданий, где не ороговевшие части. мыслями об изделиях и покупках себя так просто не укачать, и порядок у нас такой: дома не хныкать, вовремя выбросить заплесневелый хлеб.
сохранена в тайне, я поняла насчёт человека с молоточком и буду в костопальном аду, без учёта выпущенных в тёплое время пташек и букашек. у автора, как медика и человека, болепылевое через полеболевое идёт подряд, а пока мой папа в больнице и где-то, хочется разрыдаться от одного взгляда на эритроциты, waiting for bloody mess.

какой-то из позапрошлых викендов мы провели в укрытии жёлтого пикселя*, даром рассматривая кто во что мимо проходит одет; в моде мира меня интересуют пижамные штаны, меховой капюшон, сумка рroenza schouler* и золотые зубы на цепочке.


( три шесть на голове )

небо кисломолочное, без горизонта сливается с землёй на западе как на востоке; эпические кленовые покровы сами собой холодный бульон, и всякий лист у меня лавровый, и всякая рыба -- беспомощная сельдь. на балкон заходит ворона или синичка; ворону уносит простым взглядом, синичка, по лесным инструкциям, бесстрастно ждёт kusochki sala, и зря.


( fear and sorrow )

у верховного хикки есть индикатор рандомной шутки, и большая часть деяний на поверхности мира сведены в нему.
пройдены дней пять упадка разной глубины, но обычно и на третий я не выгляжу причастной или, к примеру, другом людей. равно, заблудишься ли ты в ареале лефортовской тюрьмы, института кристаллографии или города, не более 111 км² поперёк, встречные заглядывают в капюшон с человеческим участием, как если бы вместо лица была милая зверюшка. и не вина делает их красивыми -- я обязан так считать хотя бы как адвокат, ведь не все же они виноваты -- да и не ожидание справедливого наказания придает им красоту, потому что не все они будут наказаны; значит, все кроется в поднятом против них деле, это оно так на них влияет.
к пятнице холодные осадки с ресничного края дошли как будто и до земли мещерской; пока я думала о доступных разновидностях зла, во сне показали карманную сову, мои чужие волосы, земных змей в длину и в нарезке; мясо сельдяного короля несъедобно, от него отказываются даже животные. стоит всего лишь никого не повредить и извлечь иглу из яйца, не потревожив змея морского, путём в обход постраданий, какие до востребования описаны в русской литературе, другие -- в дэр процессе. не так страшна коммуникация с сотрудником канцелярии, как ужасен знакомый зеленщик, свой парикмахер и пасхальный обед с родителями жениха.
не думай об электропроводке, и она о тебе не вспомнит. спасибо скрытому в стенах: электричество на сегодня сохранено в холодильнике и у потолка. хорошо бы раздобыть фанеры и досок около а3 формата, но перебирать отборное в мусорном ковше почему-то до сих пор не вполне удобно.
заметно, что мне нельзя жить под лепет воды одной, потому что того и гляди это сведётся к фабуле repulsion, вне зависимости от уровня влажности в мире наружном.

( хордовый повтор )

в дневном мире летний звук подбривания трав доносится вхолостую -- дух давленой зелени совсем ослаб. там-сям возвращались неповинные дети, подвязанные к одиночным лиловым шарам и в костюмчиках, как бы со сдвигом наложенных.
в ночном мире, из тёмной ложи, слышен радиоспектакль на площадке травмпункта -- катартическая драма долби-сюрраунд включает в себя все, все жанры, кроме скучного, как если б комсомольский автор сочинял по древнегреческим образцам, для одной только связности подставляя в свободные места простенькие блять. увертюрой шли дальние звуки вроде революционной массовки -- в инородном мире проступают календарные волнения; скелеты, кинжал, атомная бомба не пошли сегодня в ход.
я в ложе и я в гнезде не подаю сигнала близким и далёким, всё время идёт неуправляемым, через пробелы, как в чудесном саду. не ясно зачем обозначать своё присутствие, если отсутствие изображается молча; звонки не проходят, бабочка той же масти* позавчера и назавтра снова влетала ко мне в окно -- современное средство сообщения, кроме вызова в мир гробный.
не долго и кошкин призрак* являлся в проёмах и потёмках, хрустя невидимым съестным гранулятом, когтями цок-цок; тем далее ушла в неопалимые архивы её тайная кличка.
каждый день меня должны воодушевлять кокон, клейстер и выставка у помойки. монументальнее.

я выгляжу противоестественно, включая клатч, как если б шла во дворец цветосочетаний. в других сценах я только и читаю одинаковое согласно времени года ради пробы мировой тяжести; по слогу а.и.солженицына заметно, как много форм он переносил из мерзлоты в даль только в голове, без пишущих приспособлений.
недостаточно смога и копоти, оттого вечный бой девочек с чёрными точками выглядит отсюда забавней обычного.
впрочем, ум у меня успел заехать за разум, даром, что они, вместе с очертаньем культуры, всегда были нарисованными на кое-как пересечённой поверхности; будто пью я сырую воду, и в стакане не видно дна -- сказал какой никакой поэт. деньги тоже оказались прямо на блюдечке нарисованы.
не встречается знакомых ни нос к носу, ни мельком по пути, как будто мои однокурсники давно осели в психбольнице и пенсионерских креслах, а поколение успело смениться. но и убедительных доказательств распада по времени не встречается тоже -- разве что ранее знакомый сван на том углу увеличился в полтора раза, зато ранее знакомый адислав на другом углу нетленен, под гору ли идут его дела -- то и другое равно; меня давно интересуют только виды, лесной дом, глубь текста и гумбертово лицо - да и того слишком.

в третьей городской поликлинике муз витражи в дверях кабинетов того спектра жёлтого, какой трактуется так или эдак, в силу светлоты гостевого ожидания. хотя там, где введена священная анестезия, пациенты беззаботны посматривать и на шоу домохозяек в конце коридора, и на собственные циановые бахилы, выпущенные из хинтао, хубэя в широчайший ареал одноразовых вещей.
внутри разделительные витражи расцветки cmyk, в правом углу, куда б агностикам и иудеям воздать славу тыще невидимых рук -- каноническая дева мария и небольшой божий сын, а тяжесть мира и боль зубовную несёт на себе христофор псеглавец, вклеенный в каждый третий автомобиль.
хорошо пациенту с онемелым носом глядеть поверх бормашины в лиственный проём и бледный небесный край.

всякий текст выдаётся неспроста, но его существительные и прилагательные разбросаны во встречном мире не выше сходства по синтаксису и цвету, как здешний красный мост выкрасили в соответствующий красный, хороши или нет по ту сторону белые розы.
белый котик под газетным лотком спал как будто типографским способом закопчённый; любые масти кажутся чумазыми, выскакивая стремглав наперерез, и только где-то правее леса имени камня, левее леса имени мха, кот и пёсик умеют прожить самостоятельно, сохраняя меха белыми, унизанные разве что репейными породами, которые, согласно плану лопуха, перейдут из а в бэ и цэ равно на пушных и человечьих штанах.
в понедельник жертва неизвестного фрагментатора была найдена в чужом дворе сложенной в собственную сумку. региональные бледные новости через запинку показали располосованный образ, благоразумно лишённый ярких безжизненных красок в пользу чёрно-белого.
не ясно, что за день и чистый ли четверг; тучи ходят, звучат электроколокола, пока я с твоим именем на губе, частью в стоматологическом кресле, следую по порядку до будущего понедельника.

в спиленном из-под моего бывшего окна каштане, чья изогнутая часть в снежном покрове виделась пригодной для жизни лучше всего другого, без конца копошатся дети или ночная молодёжь, издавая витальные звуки похуже тех, что доносятся в спальное окно из травмпункта напротив нашего всамделишного дома.
всякий в зоне отдыха должен бы прочесть из чехова повестей и рассказов три на букву с; сквозная свирель апокалипсиса.
писать такое не честно, но каждый приезд оснащён мучительными нюансами, на которых хоть пальцы крестиком держи, сохряняя молчание от завираний. моя душа целиком спасена в районе порта пяти морей, прочие виды и полосы -- разной глубины проработки психосоматическая грусть.
пространство благополучно искривлено с прибытием поезда, воскресшие приметы расставлены в алтари тем более в зазеркальном порядке. кругом кукольное, как сквозь вогнутый экран, и только лес имени медведя весь настоящий стоит сплетённым из древесных пород.

птички, выходя из кустов, входят в окно слишком красивыми и беспомощными для любой расхожей приметы; считанные гости, не считая посыльного голема, смогут войти к нам через дверь, потому и выходя, важно, вопреки погоде, одеться как можно обратимей, взять самое малое: провода, возвратные заклинания, обратный билет из бледной бумаги.
мир так совершенно расчерчен, что и пустые тельца стеклотары вдоль окостеневшим мусором инкрустированных тропинок выглядят как цельная ценность просто за счёт своей здешности. простецкая пеночка и та свистит у него двухоборотным свистом, в дивно-зелёный оперена.
всякое тело письма не даром составлено из лишних оборотов, как снеговик всегда под гипнозом -- из гелема сырой природы.

( phylloscopus phylloscopus )

в случайно нарядном ходила среди товаров земного выживания, лавируя подальше от инородных примерочных зеркал на остальных этажах. на дне моих обычных не -- не присутствия и не действия -- скрыта точка стока упрёков, которые перетекают из сна в сновидение: в слёзные стоки лучше не тыкать наяву. костопальные заводы работают на своей частоте, наружный мир где недописан, где пересвечен, жалко туда ступать -- извини, извини, извини -- моё детство наполовину сровнялось с землёй.
солнце, целыми днями в зените, работает против, пока кисонька спит и спит впустую, а не ради дождя, умея колдовать только на грязь в парке да пропажу молока в холодильнике.
кажется, стоит крайним из пальцев ткнуть в сторону невидимого шлюза, и тут же из, прости господи, тонкого мира, нам посыплется золото или из чего там транзакции слиты, но я прошу всё одну и ту же влажную вещь: чтобы это здесь было всегда, be here before, be here forever.
важно скорее избавиться от платьев неправильной длины и забытых сумок с мятыми мордочками, а пустые шкафы постоят до зимы, когда самым ценным предметом обстановки станет железная дровяная печка, очертаниями знакомая по столетней прозе, по частям сожравшая прочие приметы быта; и это мы будем вспоминать.
пока я жду заячью капусту и лисичкин хлеб, пробегая по краю кратера свои жалкие два км только чтоб не делать утренней зарядки, ни одна вещь не кажется пригодной для смеха или достаточной глубины, а возможность междугороднего звонка или лепет воды об утечке озера байкал тревожат тем хуже, чем ближе условно будняя неделя.
я складываю отдельными там-сям отвалившиеся пуговицы, кошка носит шубку прошлого сезона и пьёт озеро байкал, шампунь free&free освобождает от пушистости и привычных колтунов; шерсть, шерсть, шерсть.

как ненастоящая, я неуязвима измельчить сколько-угодно сырого луку и без трепета слушаю железное по стеклянному или скотч по-неживому, и приложение ластфм всегда оказывалось бесполезным за отсутствием звуковой мании.
если правая нога на дюйм короче левой, слава вышестоящим и за данное мне прямохождение -- не то, что розе люксембург досталось вместе с посмертная путаницей конечностей, но тем ведь бережнее герой переносил её портрет с одной земли на другую зашитым в шерсть на голове.



меня завораживает как ты был всегда и как очевидно -- по закону двумерной композиции -- я умру успеть первой, раз уж всякий гражданин с глазами видит, что наш привычный способ жизни будет чем-то поломан; сто лет назад все думали, что наступил благословенный век пара и электричества, и теперь развитие человечества будет заключаться в усовершенствовании паровозов и электрических лампочек; как только прогрессивное человечество так решило, тут же начались революции, войны, тоталитарные режимы. а когда все это прошло, паровозы и электрические лампочки сами собой перестали волновать умы.
позолота вся сотрётся, свиная кожа остаётся -- в плохую погоду легче выйти из дому, потому что население скорее глядит во враждебные землю и небо, чем само на себя -- вот как бывает не мила коммуникация, интереснее зайти в отдел инвалидных вещей и читать как шариковой ручкой в два-три слова описаны их диагнозы и увечья.

в первом макдоналдсе ссср пахнет зубным кабинетом, всё по каналу 1 было сегодня озером слёз -- движение слов в пустом этом происходит согласно законам природы в режиме недрожания.
ниже, выше, внутри всё тук-тук; роуминг если и запрещён, то одним лишь немым воображением в силу слова. по воскресеньям, когда девочкам не вредно без верхнего света слушать тёмную ночь, я смирно пребываю будто бы во временах, где любой мелодраматический сюжет не мог быть низведён мобильной связью в силу её невообразимости.

наше электричество устроено на верёвочках и лентах, но и за них спасибо гарантийным человечкам, хранящим электронные компоненты как в фотоаппарате вспышку.
всякий раз, как на земле распластанным покажется ничейный предмет одежды -- по смыслу ближе к зиме и синего оттенка -- я чувствую воодушевление, как если бы невидимый никчемный шёл следом, обогащаясь курточкой, кедом, шапкой с помпоном, как любой предмет, выбранный с полпути на тот свет, служит лучше сердца, запущенного вручную.
эльбор может царапать алмаз, алмаз также может царапать эльбор. время инициации точно зафиксировано проездным документом, михаил воображаемый показывает на себе: тот, кого ты полюбил в обход через пятый угол, спустя три сезона сквозь снежный лабиринт, наделён такой сверхценностью, что все слова вокруг сделаны негласными и как огнеопасные запрещены.

( клоуны и коломбины )

действие первичного текста если и происходит, то в холодные времена года, пригодные для сна и разрозненных постраданий. тем временем путь до юго-запада сделался дальним и собираться в него нужно am и pm. путь в ближний некрополис не лучше, и topman его редкое спокойное место, где нету девочек, кого вечно хочется ткнуть восемнадцати метровой палкой.
если вести себя правильно, кто-нибудь похоронит меня в печи дивно нарумяненной и в платье рыбьей красы.

хвалу мраморной пудре и порошку марки блеск разрешено воздавать резиновыми руками, как голыми -- напрямую ангелам верхнего отдела широкого профиля за одно только то, что в любой день -- с виду пятница или воскресенье -- я могу смотреть как лучший мужчина на свете засовывает в рот печенье или пол-бутерброда, пока я развиваю силу воли даром оглядывая закруглённые кроны за окном или вручную, слева и справа, фиксируя в грудине главный фантомный орган, чтоб не слишком слышно было наружу его сверхъестественное дребезжание.
деревья так наклонились, что подметали землю кронами, а колонны, украшавшие фасад монастыря сан-стефано, повернулись на своём основании. всё святое не называют своими именами. конспирация в сновидениях поставлена лучше, чем наяву.
ночью, пока я умываюсь, кошка взбирается на край ванны ухватками, положенными человечку в отлично сшитом меховом костюме; пока я на краешке кровати пытаюсь представить то ли свои вотивы всем вышним, то ли мессы в любое тёмное время на платформе нати, где пространство вывернуто в зловещие джунгли -- как не бывало москвы за углом, только домики от псов да огромные выеденные кости в бетонной пыли.
парки восточнее нашего приспособлены для суровых будней и мутных праздников граждан, чьего устройства лучше не знать и кто сгущенными понемногу, но под каждым кустом счастливо остаётся спот-кадрами позади -- вжик, хорошо на двадцать шесть дюймов выше мира, ещё лучше -- выше на двадцать восемь.

прямой ход от речного к водному пролегает сквозь солнечное отопление, вай-фай, ультрафиолетовый спектр, прочее поднебесное даром. только у граждан в скромно озеленённом мире чужеродный вид и возле магазина мясо пахнет неясным, как если представить у деревьев жёлто-зелёные животные внутренности наружу.
вещи кажутся недостаточно острыми, несъедобное -- съедобным, кисонькины мяу звучат на частотах, особо возмутительных на рассвете. больше похоже на обычное пм-помутнение белого света, ради которого и сделаны девочки, чем на действие ледяного молота, прелестного червя и силы искусства. не важно, который из нас провёл переменную облачность в пещере, а который в мещере, окружающее где-то сместилось и мой незначительный дар речи уполовинился тоже. зато ведьма фальшбетка как лучезарная дельта -- навсегда с нашей стороны.
я вроде того художника, чьи котики, по мере насильного развития его воображения изнутри, распадались на фракталы, так у меня текст складывается в сумму сора. ремиссия -- это когда меньше эпитетов прорастает против воли, а в свято место вводится не всякий оборот.

если уж мужчина пишет роман от лица советской школьницы, хочется оставить его между сердцем и цитатными железами до конца жизни. писательницам остаётся красить губы, в бассейне барахтаться и описывать природу, достигая нужной авторской выдержки.
михаил воображаемый передаёт, что девушка его мечты должна быть немой красавицей, пусть не смеет курить на лавочке и выходить из дому в шортах; каникулы мы проведём в лесу и пещере.
после инициации герой отмечает как мило саднить свои раны малой глубины в художественных целях или ради сравнения.
ещё надёжнее усыплять себя в засахаренном прошлом, где всё подряд сделалось кисейным, не сдвинуть ни дома ни парты, себя не переодеть, зато и глупый звездоугольник не колет ни одного из пяти затерявшихся нас.
после заката бетонные столбы в бумажными лохмотьями светятся что наши русские берёзы, из под автомобильных днищ пахнет рыбой и химический тархун доносится из кустов.
утренняя пробежка происходит в несоприкасаемом пространстве, тем временем как подвиды аутистов рассажены у водоёмов с удочками в собственной зоне невидимости, а единственно честные граждане прямо следуют от пруда к труду в самой достоверной реальности, где нам пока делать нечего.

( плохой пример )

многим невинным героям ещё предстоит рубить голову незнакомой курочке или переживать, как прохожие и пассажиры против воли силой мысли превращаются в героев порнофильмов, чьи графические каноны внемую, но следуют вечному правилу уродливой розы и розовой авроры.
смешно представить у кого мы в мусорных алтарях и кто привык вечерами наблюдать за наблюдающими пароходы нами. в секторах жизни, где недостаточно текста, вдохновить меня может только убожество и плохой пример.
блюда дна, нечаянно вынутые из белого шума и прозы черноземья составляют самое навязчивое подменю:
вот никудышная девица с отмершим уличным лицом всё кормила двух маленьких мальчиков гречей с шоколадным маслом, и жили они в квартире с пёсьеголовыми;
вот автор песен, в доме, который едва перестало трясти, макал серый хлеб в рыбий жир и видеть не мог других блюд, всё из картона;
вот чай с водкой привёл к инцестуальным боям с разделом самого недвижимого -- тут уж автору не обойтись без смерти невинного героя в придачу.

бессмысленные подвиги совершаются ради добычи мяса да чтоб обернуться блинчиком с начинкой; couldn't chew my meat too good, впрочем vegans, или как их там, для меня те же уебаны, что и childfree, а все вместе они -- безнадёжное население, которое относится к себе всерьёз.
я не могу открыть чехова с тех пор, как узнала о человеке с молоточком, которым тот должен колотить о порог счастливо устроившихся, чтоб не забывали о костопальных заводах, а уж царство грибов найдёт способ отомстить за своих.
платонова я читаю со скоростью малограмотной, три слова в уме, потому что в его кристаллическом решете лишнее расступается, остальное звенит, высоко ли я там или низко, ничего нельзя растерять.
часть жизни я провела, наблюдая навзничь как берёзы шевелятся и растут выше наших бывших домов, а облака из теней и пробелов едут по строчкам жалюзи справа налево, остальное не стоит внимания. лучшего если и можно касаться, то через много слоёв метафор -- роуминг отключен, фотосъёмка запрещена.

слева всю дорогу давали зону дождей там-сям с концами радуги, справа -- море ясности, к ночи переполосованное синим и розовым.
у ангелов гигантская грудная клетка и крепкие когти, мир с нами мил. самое страшное, что я повидала сегодня было девицей с надменным лицом и следами крови, даже во сне равными убийству по неосторожности, а второе было дамой с бакенбардами на её обыкновенных ногах.
утром мама зачем-то выдумала, что таблетки, по загадочной масонской схеме спасающие от лёгкого распираторного изготовлены из крови людей, но я подумала только как мы vtroem у ангела в грудной клетке.

не успел и снег сойти, как я поняла, что незачем дальше строить из себя полоумную или умной притворяться. теперь снаружи греются, внутри охлаждаются; резиденты выгребного клуба, полураздетые и в лодках, снимают с водоёмов вершки, стогуют у тротуаров дивную склизкую зелень, куда запустить бы обе руки.
граждане в холмах и впадинах разложены по два-три полуодетые недопечённые, и только наш брат пенсионер болен не снимать своей зооморфной шубы.
петляя между деревьями, я представляю, как в парке дружбы наткнусь на любимую подругу риту из древней истории. будто бы вот она, как из под земли, до сих пор не выловленная социальной сетью, деформирована материнством.
то, что раньше казалось мне ближе, теперь само задвигается обратно и младенцы агитируют против себя изо всех сил; дочь алиса в архиве, сын илевен в резерве, розмари в огне. с каждым днём мы моложе, сутки длиннее, дороги короче, трава зеленее, ближе коммунизм. 

( и другие внутренние образцы )

лучшее сделано не кровью из сердца и уха, а алмазной гранью по неживой природе. и хотя именно в этом сезоне щипцы для загибания ресниц перестали выглядеть самым нелепым предметом на свете, девочки -- полуразвёрнуты они или буквами обрисованы -- кажутся мне сегодня отвратительными тварями, как если бы у воображаемого брата жгло в душе и селезёнке.

климат сделался правдоподобнее, внутри бряцает бесполезное, сколько ни перекладывай там снимки с двух глаз. со стороны моей комнаты межкризисные фейерверки или остолбенелая тишина, пока кто-то между пещерой и мещерой цел и невредим.
кисонька плохо изображает пенелопу, зато пользуется случаем ощупать меня в темноте поверх одеяла как неизвестный господин с усами. у меня, может, тоже в шкафу подушка спрятана; я глупа, я жалкая девчонка, федя, приезжай скорее, я выучу связь и сигнализацию, а то умру, похоронишь меня и уедешь в китай.
год назад тягучие бытовые страданья разыгрывались близко к кульминации и гораздо южнее. приходилось воображать на себе меховой капюшон, только сколько не выдумывай скушного или страшного, чья-то мама не исчезнет -- она ещё по мотивом смерти сталина показательно плакала со сцены, от того давно рожки да ножки.
гербы и флаги переменились, я помню только откуда один-два-три назад падал свет и куда. не из чего сложить мемуары, некуда романы, а к героям, если их перевыдумать, вечно ровная неприязнь.

( meet my golem )

сердце кошки не больше компотной сливы, нос 90% black, окраска голубовато-зеленоватая, на лапах микробы, в душе пламя и бред ревности. кисонька с возмущением наблюдает снизу, проявляет девичью глупость в преступлениях протеста, думает что-то вроде, как славно мы зажили бы vdvoem, не считая уж полусырых бифштексов. но и женщины-то по-настоящему не боятся зверька, да и странно было бы бояться такого зверька изо дня в день, они, однако, оправдываются тем, что зверек обычно гораздо ближе к ним, чем к мужчинам, и это верно.
у причалов разморожено, в кустах звенит; мы никого не встретим, никто не зайдёт, ни один не позвонит, and happy to live in the garden; девушка в дереве, то же, что девушка в хрустальном гробу, девушка в состоянии временной смерти, это соответствует пребыванию в животном, где находится зоолена.

( около и над )

понедельники всё испорчены дырявым вай-фаем и переменной облачностью, напоминающей индивидуальные шизотипы. выйдя к водоёмам содрогательным пасхальным вечером, зеваки и бесценные юзеры даром наблюдали сцену полуподлёдного спасения, а также мерзкую мордашку недоутопленного в заключительном эпизоде.
добродетель -- спать в красивом платье и без оного или же понимать в пиротехническом и переплётном. наши погреба полны подозрительных вин; хотя лицо гумберта и подергивалось от невралгии, в ее глазах оно соперничало с солнечным светом и лиственными тенями, зыблющимися на белом рефрижераторе.
скрепя сердце, михаил воображаемый отмечает в своём блоге, что близки времена, когда все сегменты потребителей полюбят округлых женщин и девиц. проще сразу хранить эллипсы фигуры, а если сопротивляться богопротивным трендам, они одолеют на дурной общедоступной точке не хуже антониева огня.

главный грех -- спать после обеда, оттого и худшие вины, вроде незвонков маме или углубления беломорканала, транслируются в сновидение напрямую и во всей красе, пока телефон не заверещит сам.
агностики и иудеи вкусили плоти, крови да вафель шантаж; дни недели кое-как инкрустированы временами года, и пока воды едва зелёные, а леса лысы, граждане резвятся в лучах пыли, если сезоны вдруг совпадают.
лучшие вещи разложены даром, смысл жизни прописан крупными буквами в первых титрах, вроде как простецкое заклинание утром выпил день свободен, когда будний мир делается необязательным и безобидным ровно на время, достаточное чтобы поверить.
чёрные одёжки портят каждого из нас; вербной ночью где-то в низах страшное тлело, как если бы bezbozhniki жгли воскресный мусор и ничейные рога; крокет, купанье, пикники, наступила прекрасная жизнь; моё лицо открыто, моё сердце на своём месте и корона со змеёй на мне день за днём.

с некоторыми бесполезно разговаривать тонкими намёками -- моё сердце, к примеру, пронзит только тот, кто произносит брелоки и колготы, везде, где народной молвой сокращено и уменьшено.
так, не меняя положения рук, и попадёшь в свою тайную семью -- при условии, что семья есть ячейка священного хаоса и невыученных уроков, где дают интересный фильм или горячий суп вместо ёбаной мелодрамы.
лучшая роль -- красивой девочки с фигою в кармане, также с собой я ношу вещи моего воображаемого брата михаила: перочинный нож, хозяйственный штопор, дезинфицирующую субстанцию, безхозную кость.
кости, кожа, мех, волшебная сказка, анатомический театр, познавательное кино -- тренд и красота наших дней.
в углу моего вырубленного сада семнадцать лет назад зарыт щенок, косточки от которого давно выбелены чернозёмом и перемешаны с вишневыми, трудно о них не думать в настоящем времени.
верно заметил в начале зимы пригожий прохожий: если день с утра дурно сквашен, ему не остаётся ничего, кроме как выровняться к вечеру -- напротив -- в дни, когда просыпаешься от счастья, к полудню можно убить себя простой замороженной вишней.

среди носителей семейных связей, -- све, вха, вре, ровь, нох, ячь, тщ, бр, зя, ебя -- кто исторически неблагозвучнее кровяного борща, только мать, отец да заезжий молодец остаются непорочными.
кто не работает, тот не ест, а использует традиционные и альтернативные способы возделывания души. первое останется священными, зато второе происходит благодаря малым дозам телевизионного вторсырья, от которого сны состоят из следственных действий на местах преступлений да разоблачения меня как носителя семейных связей. кисонька могла бы шантажировать, но не умеет выговорить ни слова, кроме ае и еа.
шоколад со спиртом должен обладать бонусными дезинфицирующими свойствами, однако нет свидетельств важнее, чем о микробиологических показателях молочных производных. программа контрольная закупка действует в интересах телезрителей, оттого прилагает премного метафор для одушевления распинаемой еды и подпускает непопулярных поп-лиц к конвеерам словно обезьянок с цимбалами.
итак, и здесь мы видим, что, перешагнув за порог сего мира, прежде всего нужно есть и пить.
тем временем, за дефицитом нефти, бумаг и зерна, в рекламе детских товаров видна тенденция заклинать рождаемость: то пять младенцев подряд страшно смеются, то великанская женщина заговорит по-ведьмински, называя органические отходы своими именами.

( скромная трансмиссия )

требуется особая беззаботность, чтобы со мной дружить. между воскресеньем и воскресением реальное скачет мимо как в немом кино; спойлеры скрыты, неизвестное всевозможно и пора бы начать унывать, да всё отвлекаешься на экспертизу грязи или птичьи следы.
кроме них, на глаза попадаются магазины бесполезных распродаж и места моего воображаемого труда: сквозные копировальни да оперативные полиграфии с огнеупорными дверьми. всё потому, что внутренние приятели аут и даун, отступив из области экзистенциальной подавленности, крепко держат районы, отвечающие у меня за склейку готовых картинок и связь слов в устной речи.
и в самом деле, кто-то всё преступно спит между днём и вечером, мордочкой в книгу о народных промыслах, с леденящими снами на чеховский мотив сбежать из под венца.
и в самом деле, чтобы пробудиться прирождённой страсти музеолога или зоолога, было достаточно наличие по улицам москвы ворон и галок, голубей и воробьев, навозных мух возле помоек, кур, роняющих перо и меховых пальто и шуб в передних.

и был день, и была ночь, и кисонька снова кричит как чудовище, испуская электричество, принимая унизительные копулятивные позы. в прочей неживой природе тоже что-то застряло, интереса заслуживает только экспертиза грязи.
пока придумаешь, в какую именно сторону всё бросить и пропасть, с переменным зрительским успехом пройдёт несколько сезонов.

убывают дни, когда кажется, что толстячок напротив пересчитывает мелочь, чтобы, выходя, бросить её тебе в подол. откуда ни возьмись, мир сделался каким я хотела его видеть: и хлюп, и плюх, и провал, и просвет, и цвет, и форма, и буль, и отчаяние, и ready to wear.
всю дорогу орган душа пугающе колыхался во мне вразнобой с ходом поезда; не важно, что за месиво на небе, сколы на ощупь те же пазы.
та же картина: от сотрясения в мозгу обнаружилось что-то стоящее. но, скорее всего, дело в адреналинчике и гормончиках: чуть меньше выделяется в организме, чем нужно, чуть больше -- и психическое равновесие нарушено, человек начинает делать и говорить не то.
бывают вечера если непобедимые, то бесполезные -- то ли фаза сна, то ли свет не туда падает -- бойся тех, кого шил вчера. если в соседней комнате не фильм наугад чудовищно впопад, то остаётся перечитывать тайное из под тэгов тени и метеориты. есть время и на шекспира, и на ремарка - строго отвечал участковый.

ми-ми-ми, охотники, великаны, разноглазый капитан ходят с другой стороны света и даже есть легенда, что супермена в пыли под диваном не встретишь. мой вид из окна всё-ещё не хуже, чем у той суперженщины на вулкан, it's time to crown a queen.
с тех пор как сегменты потребителей залиты бедою по высшей мере справедливости, то есть как попало, любой тёмно-белый день сопровождается у меня невидимыми свинскими танцами с немотивированным счастьем и где-то упомянутыми призраками дурачины. я не чувствую зависимости ни от одного на свете, только окрыляющую тошноту от озера зелёного чая и пустых карманов.
на улице я обнаружил новые симптомы. тут выяснилось, что почти все слова, которыми мы пользуемся, смешные. особенно меня рассмешили слова «троллейбус» и «милиционер». я удивлялся, как это раньше без смеха эти слова произносил. как назло, мне два милиционера попались на глаза. от первого я, смеясь, убежал, а второму радостно, как солнышку после целой недели дождей, заулыбался. он мне ответил такой же радостной улыбкой — мы разошлись счастливые. самым смешным оказалось слово «простокваша».
даже если кто-то не приобрёл того, что можно было потерять, следует помнить, что быть сбитым на перекрёстке с мыслями о путях искуcства или смысле сущего и жалко и нелепо. для пешеходных переходов лучше оставить мысли попроще, о платье или пироге, пусть они и не выльются наружу, в отличие от прочих секретов. смешно вообразить сколько неудачных ракурсов повидала кошка за время нашего знакомства.
сценаристы моего любимого тёмно-синего телепродукта предпочитают: проникающие ножевые ранения, отравление сложным веществом или вакциной, ложный суицид поверх преступного удушения, радиоактивное облучение в быту, удар неизвестным предметом сложной формы, убийство на почве многолетнего инцеста, утопление в сизой речке жемчужных берегах.
беспокойный эксперт признал, что ему позволяли работать только с выключенными электроприборами. простокваша.

можно и не молчать, если все трансляции о снах, стоках силиконовых слёз и перемещении великанской мебели в скукоженном пространстве.
неуловимое здесь испортилось, а духи мерчандайзинга, кажется, обозлились на город 0: что не опечатали, то поставили поперёк, остальное перемешали железным крюком.
на ровном с подушкой я засыпаю стодвадцать мутных минут вместо кристальных двух, а встаю с болью в спине и голове. это сны о хорошем, только аранжированы грязью.
каждый знает: видеть грязное -- к сиянию и счастью, а свежий бифштекс или ласковый котик -- к страданью и рвутренним вранам.
больно врезаются только упрёки, которыми ты давно сам с собой разговариваешь, озвученные другим голосом.
маме хочется заменить меня или хотя б мне фамилию приличия ради. каждая здешняя девица в мехах движется навстречу как упрёк: я-то в своей парке в маминых глазах тяну разве что на повелительницу отбросов.
каждый знает -- по ночам сточные слёзы направлены в уши, kogo-to net, kogo-to zhal, k komu-to serdce rvetsa vdal -- shutka.
все должны вымыть руки и молча ждать великана, poka-poka.

мне есть, что сообщить о новых видах изнутри и окна напротив, но я какбэ сохраню молчание подобно одержимой и рыбохвостой сказочной героине.
к тому же всё, что ни придёт сейчас в голову с изнанки или через глаза, нужно ссыпать в души изображаемым персонажам через их нарисованные рты. если я не умею сократить фразы в длину, я могу сократить слова простым алгебраическим способом.
новый сезон начался ровно по календарю и потусторонний смех отчётливей с каждым кадром, только моё дома до сих пор обозначает в самых странных гостях и не хватает одного, ja vam skazhu odin sekret -- kogo lublu, togo zdes net.



( море вызывает коралловый риф )

пару дней я пробовала поедать паксил и чувствовать себя кое-кем получше. но только ни прямого ни побочного, кроме понятного и без химической примеси желания спать между днём и вечером под длинные мультфильмы. такое ощущение, будто меня связали, и одновременно другое ощущение, будто, если бы развязали меня, было бы ещё хуже.
внутри некого ингибировать и нечего захватывать обратно, можно только научиться говорить без помощи рук и, главное, держать от себя подальше девальвированную героиню фильма богиня.
снаружи довольно страшно: ходят собачечки, деревья шатаются с дружелюбными пакетами в ветвях; на сквозных станциях возле центра расставлены чужие приятели, любовники и контрагенты; как бы лишиться сложности лица или перетянуть природу на свою сторону? в его комнате я пытаюсь высказать робость, испытывать которую не могу, тем, что нахожу самое неподходящее место для своей шляпы, кладу её на маленькую деревянную подставку для шнуровки ботинок.
и ещё пора придумать, где убить бы новогоднюю ночь -- все ночи до этого были у меня благообразными, со сменой бокалов и блюд, в том или ином узком семейном кругу. сейчас я в неизвестной стороне и у меня смертельная линия до нового года.

я не могу написать одной девочке, не способна за кого-то радоваться или связать несколько слов чем-угодно, кроме запятой.
не мне вам рассказывать, что нельзя желать себе будущего как в кино -- когда его наконец экранизируют, картина будет о том, что и ангелам хочется иногда посмеяться в отместку за ежедневный диспетчерский труд.
негде ночевать и нечего ждать, и всё-таки я жду с нетерпением: самых массовых крушений, суровой зимы и третьей мировой в чёрно-белом, как в художественом кино.
всё вокруг из минусов и плюсов, где не из нулей и единиц. туманные страданья долорес гейз несовместимы с жизнью, даже если та ежедневно как через кальку нарисована.
и в общем хотелось бы уехать, но в общем нет смысла уезжать. а у моей потерявшейся подруги анички в 0 швейный бизнес, и чего только не сделаешь во имя шмотья, и особенно во времена ёбаной хуйни.
angel angel, look at me, если не трейлер в калифорнийской глуши, то я хочу уехать в 0 и выйти замуж за таксиста и дальше заниматься своей ерундой и дальше все счастливы до смерти. правда.
а сейчас у меня есть лучшие вещи: йодовый фломастер для ран на губах, прозрачный силиконовый клей, новая кукла с уже тёмным прошлым и горстка антропоморфных голов.
сегодня все приснились предателями.

мир бывает смещён примерно как если бы мой любимый герой -- кто-то с ведром на голове -- зарегистрировался на сайте человеческих знакомств, успел насмотреться на скушных психов без рубашек и нарушил равновесие вещей.
у другого героя -- с головой в ведре -- выходные были как длинный день, утыканный знаками входа или правильного поворота, и начинались как простой день города-кунсткамеры: встречные граждане неуловимо перекошены, опасны и в придачу слишком хорошо освещены.
ночью сс прислал сообщение по мотивам моих мыслей из метро -- про снимок, который успели повидать тыщи незнакомых людей в неизвестных мне местах (илл. 1), но проснулась я от карнавальных треска и фейерверка, которые пустая розетка извергала то ли по мотивам вечерней беседы о пиромании, то ли последующей -- о моногамии.
когда основная утренняя нота -- чёрная жареная пластмасса и немного ароматизатор кокосовый орех, находится вдруг много интересных занятий от противного (илл. 2). санта инсект, чьё туловище год назад не было выкинуто только из смущения, вдруг обрёл нелепую голову, внутренние органы и четыре случайных конечности -- надо видеть как он, бедняга, рад своим задним ногам.
мир выглядит никчёмным и хрупким; от похолодания на мне тайные следы; если я чувствую себя не кем-то хуже всех, я чувствую себя кем-то в стороне.
дорогой другой свет, мой воображаемый брат, наверное, влюбился бы, но и он бы помолчал.
мои прошлогодние зооморфы -- первые жертвы евгеники, в кипящем кофе крещёные -- одушевлены совершенным другим образом, и выглядят в реабилитационной клинике как сокровища и кинозвёзды.


via differentlight

всё, что допускает из мира распираторная инфекция, пока тебя укачивает то в холодном провале, то в душном кармане - неравномерный тихий стук.
в горле у меня дивный запах газа, вокруг персональный гулкий туман, двигаться приходится некрасивой походкой волшебного принца и хельги патаки, а где нет атомов -- там атомный момент.
есть и другие, кто думает, что участок улицы, ведущей в гору от метро нагорная к улице нагорная, на самом деле мост: за теми вот деревьями в кустах -- два конца серой речки, не обрамлённой набережной, как в тех городах разной мелкости, откуда все другие понаявились.
ветер там и правда как на мосту, только слева море слитных гаражных крыш, а направо невидимое кафе шале двести метров -- во время походов мы в своих тяжеленных, подбитых шипами ботинках, шерстяных гольфах, шлемах и горных очках на лбу просто обливались потом и с завистью смотрели на дикарей, легко карабкавшихся на скалы в теннисных тапочках или кушавших сливки за столиками альпийских шале.
возле секретного объекта по левую руку лежит мёртвая полосатая собака, отлично сочетающаяся с моим серым шерстяным пальто. мужчин привлекают яркие цвета, к примеру чистейший голубой -- отвечал телевизор; любой мужчина постарается избавиться от женщины, демонстрирующей неустойчивость психики и совершающей ради него необычные поступки -- поведал печатный mauvais ton источник, тоном сливающийся с внутренним голосом. устойчивость психики -- это важно. также важно, как кошки родятся.я смотрю на private life of plants, думаю про белый клей и чёрные нитки как про выдох и вдох. понятно, что бинты украсят каждого; понятно, что каждые одновременно интересуются трианглами, бумажными складками, кристаллами, скелетами и великанами по велению объединённого неба.
утром я левой рукой начертила на правой свою будущую татуировку, которая не защитит разве что от икоты и насморка. у меня только три с половиной часа в сутки на единственно верные движения левой и правой. необходимо уметь рисовать все виды сложения рук и ветвей деревьев, раз я уже обеспечена на зиму коробкой просроченной чёрно-белой четыреста единиц, чтобы не допустить чистейшего голубого.

не стоит притворяться реалистом, если каждый день выглядит как четверг или похож на маленькую маленькую пятницу. всё-таки лучше не смотреть на людей долго: одни выглядят так, как будто ещё не привыкли к своей форме, другие -- как если бы долго смотрелись в зеркало. роботы крафтверк знают кое-что о зеркалах и хорошо выговаривают свои слова вовсе без помощи генератора случайных фраз.
я наслышана о небесных кренделях, но орган душа давно не сдвигался выше или ниже желания спать и рисовать. всесторонее воодушевление обосновано стагнацией рынков и падением нравов, к концу света я хотела бы ещё и туфли на меху. мне снова каждого очень очень жалко и я любого готова убить за его многоточия.



( остальное комком )

доброе утро ноль градусов напоминает о самых неуютных выемках картофеля и скитаниях трёхлетней давности, когда я убивала обеденный час на втором этаже тц атолл, поедая из кармана гематоген и натыкаясь на продукцию агентства формула печали, в чьи недра надо было вернуться - так образуется мрачный круг и унылая восьмёрка.
смотри, какое хорошее время, и можно всюду носить то же капюшон, что и другие любимые маргинальные герои.


и если в вагоне притвориться спящим, неизвестный артист начинает прямо в голову вещать раскадрованные истории: бери, перепродавай и плачь.
последняя фраза была такая: кто-то с ведром на голове победил кого-то с головой в ведре.
привет, самый внимательный из юзеров некто, я и не догадываюсь кто этот ты.